Марианна Лапина: «Когда я говорила, что я психолог – меня начинали опасаться»

Каждый день к ней приходят с историями о боли, потере, обиде, злости и непонимании. Кто-то с опаской, а кто-то с надеждой делится сокровенным и просит о помощи. Доверие – штука хрупкая, от одного неосторожного жеста или слова может рассыпаться. Что такое травма, боль и горечь потери она знает из личного опыта. Сама неоднократно проходила этот сложный путь восстановления и возвращения к жизни. Теперь помогает пройти другим. О том, как оставаться в ресурсе; об опыте, которого не стоит стыдиться; о маленьких и важных ценностях, из которых состоит обычный счастливый день – в интервью с психологом Марианной Лапиной.

О счастливом детстве, семейной трагедии и бизнесе, который помог выжить

– Марианна, Вы ведь родились и выросли в Днепродзержинске? Расскажите о своем детстве, родителях? Что чаще всего вспоминаете об этом периоде жизни?

– Я росла в простой советской семье. Мама была библиотекарем в 9-й школе, пушкиноведом. Она была очень творческой, любила людей. Думаю, у меня это от нее. Папа, наоборот, был очень закрытым человеком. Он был инженером и, как положено всем евреям в нашей стране, его никуда далеко не продвигали. Он всегда был чьим-то заместителем.

Я училась в 9-й школе и все мое детство связано с ней. Поскольку ходила на работу вместе с мамой, то в школе оказалась задолго до первого класса. Я была маленькой хозяйкой книжной горы. Для мамы всегда большой ценностью были книги. Она мне всегда говорила, чтобы я не жалела на них денег. У меня дома огромная библиотека. Мамы рано не стало, мне только исполнилось 25, и все эти воспоминания очень дороги для меня.

У нас было всегда в семье много юмора. Особенно этим отличались папа и брат. Часто подшучивали друг над другом, так по-доброму. У меня было счастливое детство. Мне кажется еще и поэтому я могу работать психологом. Потому что знаю, что значит жить в счастливой семье и как это важно.

– Как «книжная» девочка попала в химико-технологический институт?

– Да, я по первому диплому химик-технолог. Просто папа сказал: «Марина, химия – наше будущее». И выбор был предопределен. Он работал на химическом предприятии. Мне было 16 лет. О чем я могла мечтать? Чтобы друзья были, чтобы любовь была. О профессии вообще ни о какой не мечтала. Все пять лет я очень плохо училась. Мне было настолько неинтересно, но там я встретила двух своих лучших подруг и мужа. Думаю, что меня туда Бог за этим и послал.

А в 1991 году я окончила обучение и родила ребенка. И на этом моя химическая эпопея закончилась. Союз развалился и то место, куда меня направили работать – тоже развалилось.

– И через пару лет Вы стали осваивать новую профессию?

– Когда дочке уже шел 3-й год, нужно было что-то придумывать с работой. Это был 93-й год. Денег не было от слова «совсем». Родителям не платили зарплату. На мои декретные выплаты нельзя было купить даже литр молока. Муж работал на двух работах, потом еще пошел учиться в медучилище, он зубной техник по образованию. Было очень тяжело, а тут брат решил открыть бар, и пригласил меня к себе работать. Я стояла за стойкой бара, была официанткой, мыла посуду, убирала. И у нас появились деньги.

А через полгода мама и брат погибли в аварии. Мы очень долго и тяжело переживали эту трагедию внутри семьи, она разделила нашу жизнь на до… и после… Поддерживали друг друга, выкарабкивались, как могли.

Нам с мужем удалось сохранить на плаву бизнес брата, он нас, можно сказать, выкормил тогда. Хотя мне было немного стыдно, когда моя дочка говорила, что ее мама работает в баре.

– А как Вы сейчас на это смотрите?

– Как на классный опыт. Спасибо, что он у меня был. Именно там я научилась слушать людей, понимать их. Иногда человек приходит, чтобы выпить рюмку, ему хочется чем-то поделиться.

Когда мы этот бизнес закрыли, мы с мужем остались без работы. Но этот опыт меня научил не бояться таких перемен. У нас оставался небольшой капитал и, как нам тогда казалось, десять потерянных лет.

От низкой самооценки до психотерапевтических практик

– Что послужило причиной пойти учиться на психолога?

– Меня пригласили работать в еврейский общественно-культурный центр. Это такая общественная организация, где возрождались национальные традиции. Моя самооценка за прошедшие годы сильно пошатнулась. Поэтому, когда я пришла туда, сказала, что особых навыков у меня нет, разве что чай могу приготовить. Это никого не смутило. Вскоре я поехала в детский лагерь, организованный еврейскими общинами для семей с детьми, имеющими инвалидность. Я жила в комнате с психологом, которая с ними работала. Наблюдала, и меня это очень увлекло. В итоге решила, что хочу стать психологом и в том же году поступила в Национальный педагогический университет им. П. Драгоманова. Когда окончила в 2006-м –  получила очень приблизительные представления, что такое психолог, как он работает, такие азы психологии. Настоящая учеба началась, когда я стала участвовать в образовательных проектах Украинского союза психотерапевтов (УСП). Эта организация работает по европейским стандартам, поскольку является членом Европейской Ассоциации Психотерапии. Там я начала по-настоящему учиться, проходить личную терапию. Ведь все люди, достигшие определенного возраста, имеют свои травмы. Еще нужно было пройти много часов супервизии (прим.авт. —один из методов теоретического и практического повышения квалификации специалистов в области психологического консультирования). Это как часы налета у пилотов. Вот я это и «налетывала». И спустя 11 лет получила статус психотерапевта, коуча (прим.авт. – помогает обучающемуся достичь некой профессиональной или жизненной цели) и супервизора.

– В каких направлениях психологии Вы работаете?

– Направление моей практики – системная семейная психотерапия. Идея метода, по которому я работаю, такова – мы все создаем систему – систему взаимоотношений. Мы в этих системах живем. И проблема у человека возникает не из-за того, как трактует психоанализ, рассматривая ее как что-то личностное, что-то происходящее внутри и требующее лечения, а проблема рассматривается, как ответ на то, что происходит в системе. Ну, например, ребенок плохо ведет себя в школе. Почему? Вариантов много – ему сложно учиться или ему страшно без мамы. То есть, не потому, что с ним что-то не в порядке, а потому что он попал в такую систему. И нужно рассматривать ее и работать с ней.

У меня большой опыт работы в благотворительных фондах, общественных организациях. В одном из последних таких проектов я работала с семьями вынужденных переселенцев. Это очень травмированные люди, которые пострадали от войны на Донбассе. Был небольшой опыт работы с ВИЧ-сервисными организациями, где я работала с людьми, у которых были разные зависимости. Порядка шести лет сотрудничала с БФ «Помогаем», который поддерживает приемные семьи. Это одно из моих узких направлений – фостерные семьи (прим.авт. – обученные семьи, которые берут детей на воспитание в определенный период времени на основании договора), семьи усыновители, приемные семьи. И еще я являюсь национальным тренером по патронату. Обучаю людей, которые хотят взять под патронат, то есть временно, детей в семью.

Сейчас я в основном занимаюсь частной практикой, как психолог и психотерапевт.

– Когда Вы работаете с клиентами по проработке их личных травм, рассказываете о своих пережитых травмах?

– Очень редко. Обычно я рассказываю о чем-то ресурсном, с чем я когда-то справилась. Но о личных вещах я говорю очень мало. Только в случаях, когда я работаю с человеком, который потерял кого-то, ему очень трудно, тогда да. И это не для того, чтобы похвастаться, мол, смотри я же смогла. А для того, чтобы человек понимал, что я тоже имела такой опыт и могу его понять. Хотя любая травма – она своя. И это никогда нельзя сравнивать. Этому нет счета, цены, веса. Кто-то потерял собаку и для него это не меньшее горе, чем потеря близкого человека.

Ко мне как-то на прием пришла женщина. Ее семья жила в Донецке, неподалеку от аэропорта. Снаряды, полетевшие в сторону их дома, полностью его разрушили, но она, муж и дети остались живы. Этот дом был их с мужем мечтой, они сами строили его 15 лет, брали кредиты. Перед тем, как его разнесло снарядами, она успела повесить в этом доме шторы. Женщина рассказывала с какой любовью они покупала каждую тарелку в этот дом, покрывала, мебель. Она пришла ко мне, потому что ей плохо и ее никто не понимал. Ей говорили, мол, твои дети живы, муж жив, ты жива – чего ты скулишь? И от этого ей было просто невыносимо. Так что цена потери у каждого своя.

Психологи могут быть профнепригодные, непроработанные и выгоревшие от работы

– Сегодня люди стали больше доверять психологам и, соответственно, количество людей,  обращающихся за такой помощью – возросло, а изменились ли проблемы, с которыми люди приходят на прием, исходя из Вашего опыта?

– Нет, проблемы у людей остались те же. Болят отношения, болит неуверенность в себе, болит тревога за будущее детей, болят всяческие страхи. Просто люди стали меньше опасаться, что им «вправят мозги». Раньше больше было мифов о психологах. Если я где-то в компании говорила, что я психолог, меня начинали опасаться. Люди как-то напрягались, некоторые прекращали пить, боясь что-то не то сказать. Им казалось, что я за ними наблюдаю, делаю какие-то выводы. Так сказать, насквозь их вижу.

– Повальное увлечение психологией с одной стороны говорит о том, что мы хотим больше узнавать о себе, о своих эмоциях, чувствах, но с другой – появилось очень много таких «психологов на скорую руку», работа которых может подорвать репутацию профессии. Вы сталкивалась с последствиями работы таких «специалистов»?

– На самом деле, нанести вред психике человека, сказав ему какую-то глупость – достаточно сложно. Человек, пришедший на прием, мне кажется, сразу почувствует подвох, поймет, что тут ему ничем не помогут.

А вот ретравматизировать человека можно, если непрофессионально работать с травмой. Поэтому, если это непрофессионально, некорректно, человек больше не придет. Но авторитет хороших специалистов может быть подорван. И это, пожалуй, самое плохое.

Профессионал – это не всегда тот, кто знает очень много вещей, а тот, кто смог сам проработать травмы, проблемы. Когда с твоими травмами работали очень корректно, очень бережно, ты знаешь, каково это.

– Правду ли говорят, что психологам помощь иногда нужна чаще, чем их клиентам?

– Ни один психолог, как и любой другой человек, не способен решить сам свою проблему. Потому что он в проблеме. А значит, переполнен эмоциями, переживаниями. Нужен человек, который смотрит на это из системы, снаружи. Поэтому я очень много прошла супервизий.

Если психолог не проработает свои травмы, он будет прорабатывать их в коммуникации с клиентом, не замечая этого.

Я отказываю в консультации, если меня это ранит в настоящий момент. Например, недавно я потеряла папу. Он был большим авторитетом для меня, и я глубоко переживаю утрату. Поэтому, если ко мне приходят с потерей, я стараюсь не браться за это. Я так и говорю, что пока не могу, рекомендую другого специалиста.

– Часто ли бывают случаи, когда Вы понимаете, что не в состоянии помочь?

– Я иногда, действительно, не знаю, что делать. Ситуации бывают очень сложные в плане переплетений, выбора какого-то. В таких случаях я иду в супервизию. Бывает все, что я пробую – не работает. Когда я в каком-то тупике, обращаюсь к коллегам. Я выставляю случай, конечно без имен и фамилий, конфиденциально. Они дают свое видение. Иногда это что-то простое, но я с этой стороны не смотрела. Или на супервизии, когда человек выше меня по статусу помогает посмотреть на ситуацию с разных сторон. Это бывает не так уж редко. Я не семи пядей во лбу и короны у меня нет.

– Сталкивались ли Вы, как психолог, с профессиональным выгоранием?

– Я чувствую это, когда очень много работы. При этом, у меня такая профессия, когда нужно много работать, чтобы не потеряться. Я ведь занимаюсь частной практикой, здесь высокая конкуренция. Нужно быть все время на слуху и на виду. У меня есть ощущение, что если я выпаду из этой обоймы, то я туда больше не попаду. И в то же время есть риск выгореть и тогда пользы от этого не будет никому. Иногда мой организм говорит «стоп», тело начинает сильно болеть. И еще у меня есть интересное соматическое ощущение, меня начинает тошнить. И если такие сигналы организм подает, то нужно на пару дней сделать перерыв – поваляться, посмотреть тупые сериалы, я люблю шоу всякие.

– За годы практики Вы научились оставлять работу на работе?

– Это такой сложный вопрос. Я иногда просто спать не могу по ночам. Не потому что я думаю о человеке, а потому что мой мозг не может отключиться. Я прихожу домой, общаюсь с семьей, готовлю борщ, смотрю телевизор, а ночью мой мозг перерабатывает информацию, решает ребусы, что дальше делать. Например, когда приходит ребенок и говорит о своих суицидальных мыслях и еще просит не говорить маме. А это уже этика. Скажешь маме, и он к тебе больше не придет, не скажешь – может что-то случиться. Ты об этом постоянно думаешь, советуешься с коллегами.

Быть бабушкой, жить в Украине и знать цену каждому «спасибо»

– Что приносит Вам в жизни радость, удовлетворение?

– Удовлетворение от работы меня очень радует. Когда люди говорят: «Вау!», когда их жизнь меняется после долгой терапии, когда у них налаживаются отношения. Я тогда могу сказать себе, что я молодец, хотя это и не совсем моя работа, это их работа, я только помогаю.

Радость мне приносят мой внук, семья, мой муж, который всегда меня поддерживает, подруги, путешествия – это все мои ресурсы.

– Чье мнение, как о человеке, психологе для Вас важно, значимо?

– Конечно мнение моих учителей, из союза психотерапевтов, где я очень многому научилась, прошла огромное количество супервизий, практики, теории, «налетала»» много часов для того, чтобы стать терапевтом, а потом еще, чтобы стать тренером. Сейчас я на одном уровне со своими учителями работаю тренером. Поэтому, когда они меня хвалят – я просто счастлива.

Как о человеке – мне важно мнение моих близких. Меня, как человека не так много людей знает. Только близкий круг. Я все время в какой-то роли.

– Что помогает переключить внимание?

– Лучше всего помогают детективы – книги, фильмы. Я потом их почти не помню. Хотя чаще времени не хватает на детективы, чаще читаю профессиональную литературу. В путешествиях я совсем забываю, кто я и где я.

– К чему Вы изменили свое отношение за последние 5-10 лет. То есть раньше это было для Вас обычным, а потом пришло понимание значимости?

– Первое, что приходит в голову – это жить в Украине. Мне кажется за последние годы, в связи с происходящими событиями, многие стали относиться к этому по-другому. Значимость страны, где ты живешь, мы стали чувствовать иначе. А я еще в эту военную тему сильно окунулась. То волонтером была, то с переселенцами работала. Раньше относилась к этому, как к само собой разумеющемуся факту, а сейчас появилась ценность, что я живу в Украине.

Сейчас для меня очень ценно быть бабушкой. Это ощущение сложно понять, пока человек не окажется в такой роли.

– Из чего состоит обычный счастливый день Марианны Лапиной?

– Из чашки кофе с сыром по утрам, из общения с мужем, дочкой, любимым внуком Михаэлем. А еще из звонков любимым подругам, свекрови. Для меня важно слышать «спасибо» от своих клиентов, важно осознавать, что я могу быть полезной, могу сама заработать своим трудом.  Каждый день после работы мне важно возвращаться домой. Я очень люблю свой дом, в нем много любви, теплых воспоминаний. Это мое место силы.

                                                                                         Автор идеи интервью: Александра Чуринова