Людмила Глок: «Я всегда делала то, что хочу»

– Я, может, стерва, но не сука, – как-то сказала она чиновнику из горсовета, который требовал написать лживый заказной материал. Неуживчивая, неудобная говорил кто-то, она была журналистом, редактором и всегда писала – много, интересно, особым «глоковским» языком. Еще в молодости получила хороший совет – становиться на место тех, кого обидели, выслушивая разные точки зрения. С детства интересуясь войной, на которой был отец и погиб дядя, ей хотелось совершить подвиг. С мыслью об этом три раза ходила в военкомат, чтобы взяли в Афганистан. О соцсетях, как лекарстве от пенсионного одиночества, увлечении архивами, а еще о том, как не скатиться в страдания в интервью с журналистом, публицистом, блогером и краеведом Людмилой Сергеевной Глок.

О приблатненно-романтической атмосфере детства и интимной лирике Сосюры

– Людмила Сергеевна, где прошло Ваше детство? Что чаще всего вспоминаете?

– Мое детство прошло в районе, которого нет. Нет дома, в котором я жила, нет переулка, в котором я выросла, нет школы, в которой я училась, нет людей, которые там жили и, которых я хорошо помню. Я поехала как-то туда и не смогла найти ничего, что было в моей памяти. Это очень необычное ощущение – как будто попадаешь в пустую комнату. Это район 21-й школы, улиц Широкой, Колеусовской, Сухого переулка. Мы его называли «цыганские Черемушки».

Мои родители сначала жили на квартире по уплотнению. Тут дед приехал и сказал: «Это не дело, так у вас детей никогда не будет». Дал им денег, и они купили часть дома, который был разделен на четыре квартиры. Все было такое крохотное, налеплено друг на друга, но при этом у каждого свой малюсенький палисадничек и обязательно – заборчик. Все маленькое – но свое. Мы жили очень дружно – в армию провожали всем домом, хоронили всем переулком, на свадьбах гуляли все соседи.

Недалеко от школы была пятая зона. Заключенные тогда работали на строительстве ПХЗ. И когда их на грузовиках везли на работу – мы собирались смотреть. А еще тогда считалось, что у нас на районе 50% отсидели, 25% – сидят, остальные 25% – сядут. Поэтому, когда ко мне кто-то приставал, я гордо могла сказать: «Я с Колеусовской!». И этим было все сказано. Атмосфера такая была приблатненно-романтическая.

– Как выбирали для себя будущую профессию?

– Я всегда очень любила писать. А еще, будучи очень увлеченной военной тематикой, мне тогда очень хотелось совершить какой-нибудь подвиг. Поэтому я на полном серьезе думала о поступлении в воздушно-десантное училище. Но окончательно на мой выбор повлияла учительница украинской литературы Ольга Владимировна Кипко, которой не стало недавно.

Тогда в 1961 году в нашем городе было много украинских школ, русскоязычные были только в центре. Когда мы учились в 10-м классе, Ольга Владимировна придумала очень нестандартный ход, как увлечь нас украинской литературой. Она открывала на уроке Владимира Сосюру и зачитывала несколько строк из его интимной лирики, а потом переключалась на что-то другое. И мы бежали в библиотеку, чтобы узнать, что же там дальше. И я выбрала для себя именно украинскую филологию, куда в ДГУ было 28 человек на место.

О несостоявшемся подвиге и первой редакции

– Знали уже, что после университета будете заниматься журналистикой?

– Когда оканчивала университет, многие уже тогда собирались устраиваться в редакции. По этому поводу, один преподаватель мне сказал: «Иди в газету тогда, когда тебе будет, что сказать людям!» Мне не очень было понятно его наставление, но в то же время меня это немного остановило. И в редакции я оказалась не сразу.

Потом у меня так и оставался открытым вопрос подвига, который непременно, как мне казалось, я должна была совершить. После военной кафедры у меня уже был военный билет, и я могла быть командиром медицинского взвода. И когда в 79-м начался Афганистан, я три раза ходила в военкомат и писала рапорт, чтобы меня взяли. В третий раз военком сказал, если еще раз приду, то отправит меня в Польшу. Так с подвигом снова не сложилось.

– Каково было работать в самой популярной на то время в городе газете «Дзержинец»?

– Наверное, когда я была принята в редакцию «Дзержинца» – мне уж было, что сказать. Пришла туда в 1983-м, посотрудничав вне штата года три. Тогда в конце 80-х можно было уже о многом писать. И о зарождавшемся «Народном Рухе», с активистами которого я очень тесно общалась. Как-то написала материал «Исповедь отъезжающего» о кооператоре, уезжающем в Израиль со своей семьей. Он говорил, что никогда уже не будет счастлив, но вынужден пойти на это ради своих детей. Именно он тогда дал очень точный прогноз, что произойдет здесь в последующие годы. Сначала, по его словам, люди наедятся – и будет массовое открытие кафе и ресторанов, потом начнут обустраивать жилье – будет спрос на евроремонты, потом будет приватизация банков – в это тогда никто не верил, потом – яхты, самолеты и, наконец, приватизация власти. Тогда в это мало верилось.

Коллектив в редакции был большой и дружный. Часто подшучивали друг над другом. Нужно сдавать заметку, а новостей нет. Как-то позвонили коллеге и рассказали, как местный спортсмен из общества слепых побил мировой рекорд по прыжкам в высоту. Хорошо, что ответственный секретарь сразу заметил подвох. Говорит корреспонденту, мол, а как же он видит, где планка?

Редактор Виктор Свиридович Рева всегда нас прикрывал, когда конфликты из-за публикаций случались. Он нам говорил: «Редакция, прекращайте пить! В радиусе трех метров ни одной бутылки сухаря купить нельзя». Недавно просматривала свою трудовую книжку, я нигде долго не задерживалась. У меня пятилетка всегда за три года шла. Неуживчивая, наверное, какая-то.

О рискованной ставке на «молодняк», и газетном сериале

– Став редактором газеты «Ведомости», Вы стали набирать на журналистскую работу, как Вы сами говорили, «молодняк с улицы». С чем это было связано? И несмотря на это «Ведомости» в середине 90-х выбивались из стандартного формата – это и репортажи с городской свалки, материалы о проблемах морга, интервью не с героями труда, а с интересными людьми. Как удалось такое осуществить, с учетом кадрового дефицита?

– В начале мне хотелось собрать «звезд» из других газет. Но финансовые возможности редакции были очень ограничены. Журналисты и редакторы из других изданий были удивлены, услышав размер зарплаты – они получали в разы больше. Можно сказать, что мне пришлось согласиться на должность редактора и набирать людей, приходивших по объявлению без специального образования и опыта. Человеку достаточно было написать связный текст на основе, так сказать, двух цифр и трех фамилий. Обучение проходило уже «в поле» И потом молодежь всегда подвижней. Когда собираешь молодежь – это будущие созвездия, они только готовы загореться. И ты их можешь зажечь. Это уже была совсем другая пресса. К счастью, на нас тогда никто не давил. Мне всегда казалось, что смену готовить трудно, но в «Ведомостях» это удалось.

Единственное, о чем я сейчас сожалею, что я не умела прощаться. Когда оперившаяся молодежь стала уходить в другие издания, я просто подписывала заявление. А нужно было сказать, что человек всегда может вернуться и эта дверь для него открыта. Это имеет большое значение. Я ведь сама не раз уходила. И душевный комфорт зависит именно от таких человеческих отношений.

– Почему Вы ушли из редакции?

– Там была сложная ситуация. Я писала заявление, меня не отпускали. А потом один из чиновников горисполкома сказал, что я должна написать разоблачительную статью о директоре одного из коммунальных предприятий. Я сказала, что делать этого не буду. Материалы проверки предприятия я могу опубликовать, но под своей фамилией – нет. Я сказала: «Я может и стерва – это как Герой Советского Союза для женщины, но не сука». Тогда мне сказали писать заявление об уходе. Этот материал потом так в газете и не появился.

– Когда в городе стала выходить ежедневная газета «Событие сегодня» там появился уникальный для того времени жанр – газетный сериал «Маньяк появляется в ночь». Расскажите об этом.

– У редакции была задача – привлечь читателя. У меня было много материала о павлоградском маньяке, который я нигде не использовала, и я предложила написать об этом. Один из моих знакомых участвовал в этой операции, и он рассказал мне о каких-то деталях. А другой знакомый из областного управления милиции был на уровне руководства операцией по поимке этого маньяка. От него я тогда узнала, почему человек такое творит, что он просто ничего не может с этим сделать. То есть у него два варианта: или себя убить, или кого-то. Руководство редакции согласилось и в каждом номере появлялись публикации.

– Чего, по-Вашему, сегодня не хватает журналистике?

– По молодости тебе кажется, что ты знаешь, как жить, что делать, кто прав и, кто не прав. Как-то в «Дзержинце» я написала фельетон. Там речь шла о том, что с завода вывозили какие-то металлические изделия и не сошлась разница между тем, что в документах и тем, что показали весы. Человек обвинялся в краже. Дала почитать знакомому. Это был человек уже в почтенном возрасте, бывший энкаведист. Он меня спросил: выслушала ли я другую сторону конфликта? Я удивилась, мол, зачем это. А он говорит, что человек не сам себе загружал металл, может ему просто больше положили, а его уже вором назвали. Он мне тогда сказал, что может я последний человек, который его может защитить. И я тогда подумала, а ведь, действительно, я его последняя надежда. На всю жизнь я запомнила его слова: «А ты попробуй быть всегда на стороне рабочего человека».

У нас профессия такая – мы умеем убедить. Но не надо забывать, что потом наступает ответственность. Классическая журналистика почти исчезла. А эти ЛОМы (прим.авт.- лидеры общественного мнения), которые сейчас везде – разве они чувствуют ответственность за то, что они сейчас творят, за те события, которые сейчас происходят в стране?

Про одиночество, соцсети и увлечение архивами

– Судя по Вашей ленте в ФБ, Вы достаточно хорошо чувствуете себя на просторах интернета, в соцсетях, у Вас много подписчиков. Вам комфортно там?

– Когда я вышла на пенсию, то почувствовала, что умерла. Люди продолжают жить своей жизнью, а у тебя уже все закончено. Образовывается такой вакуум, пузырь. И вот соцсети в этой ситуации стали очень хорошим выходом из проблемы. Они мне нравятся тем, что ты сразу получаешь реакцию на свою публикацию. Раньше в газете было – напишешь и ждешь, позвонит кто-то или нет. А здесь есть реакция и неважно какая она. Писал об одном, тебе начинают писать совсем о другом, значит ты кого-то задел.

Я сама люблю писать комментарии. Обидно бывает, что котики и собачки – более социально значимая тема. Соцсети, к сожалению, не воспринимают более сложную тематику, которая, казалось бы, должна быть востребованной. Чтобы разобраться, к примеру, что же происходит с тарифами ЖКХ, с коммунальными предприятиями, ОСМД и т.д.

– Но ведь Ваши истории о том или ином опыте по выживанию – походе к депутату, к врачу, о получении бесплатных лекарств – это же просто кладезь полезной информации?

– Мне тоже так казалось. Ведь это не та информация, которая лежит на поверхности, и ты можешь нажать и узнать. А ведь многие с этим сталкиваются. Именно поэтому я этими историями делюсь. Иногда мне просто хочется, чтобы мне посочувствовали. Вот я пишу, положим, как меня в центре мобильной связи проигнорировали. Вроде каждый понимает со стороны, что это неправильно, а потом на своем месте то же самое делает. Вот мы и наблюдаем такое повальное пренебрежение к человеку. Иногда до смешного доходит: тебе дверь придержали, а ты уже в этом геройство видишь. Соцсети, как лакмусовая бумага, показывают культуру взаимоотношений в нашем обществе. Сейчас я в них много времени провожу.

Вот недавно пришла идея создать страничку «Пенсы Каменского» чтобы делиться разной полезной информацией.

– Как давно в Вашей жизни появилось увлечение архивами?

– Еще в 90-м году мне предлагали работу в историческом архиве Днепропетровской области, я там была редактором журнала «Спадщина». Тогда только начали открывать засекреченные архивы. И я почувствовала, что такое поиск и удача. Позже уже появились электронные архивы. И вот тут меня захватило, и я стала таким спецом. Как-то на одном из сайтов появился запрос о поиске человека. Родственники просили помощи, мол, где только не искали. И тут я напала, не спалось, называется. Я просидела ночь и вытянула целую историю этого человека вплоть до зарплаты, которую получал на определенной должности в армии. И написала родственникам. Сейчас собираю информацию об одной без вести пропавшей дивизии. Понимаю, что для родственников погибших это будет важно. Сейчас это уже продают как услугу. Генеалогические поиски очень популярны. Я, к сожалению, не умею продавать.

Об ощущении бесконечности и необходимости делать, как надо

– Что заставляет Вас каждое утро вставать, заниматься архивными поисками, писать истории для ФБ, ходить к депутатам за помощью, причем, как правило, не для себя? Как Вам удается не скатиться в заунывную, полную недовольства жизнь? В чем черпаете энергию?

– Был период, когда я очень сильно заболела. В палате рядом со мной лежали двое умирающих. Они все время говорили о смерти, к ним приходили родственники, были разговоры о завещаниях. Когда врач сказал, что меня завтра будут оперировать, я поняла, что не готова оказаться в положении тех женщин из моей палаты. Во время операции со мной произошли мистические вещи. Была в тоннеле, скользкие такие стены, я чувствовала, что я не на ногах, а стремительно лечу и вылетаю в ослепительный свет. Не понимала раньше, что такое бесконечность, а когда вылетела в эту молочную белизну, я ее ощутила. А еще состояние покоя и счастья, из которого не хочется возвращаться. А потом я услышала голос, все это закончилось, и я вышла из состояния наркоза. Но возвращаться мне не хотелось. И я подумала, это насколько мне должно быть здесь гадко, что я не хочу возвращаться. Моя внучка Лера по этому поводу сказала: «Бабушка, а кто знает, может ад и есть земля, раз нам тут так плохо». Я подумала, зачем-то меня оттуда вернули, может нужно закончить свою миссию здесь, чтобы туда попасть.

И поэтому, когда мне что-то сильно не хочется делать, а надо – я пытаюсь это делать, чтобы потом обрести это ощущение покоя и счастья. Я в это верю, хотя я и не религиозный человек.

– Если бы у Вас была возможность вернуться в прошлое и сказать что-то человеку, которому Вы не успели это сказать при жизни. Кто бы это был? И что бы Вы сказали?

– У меня никогда не было какого-то ближнего круга общения. У меня много приятелей, знакомых, но у меня фактически нет друзей. Страдаю ли я от этого? Наверное, нет. Спокойно к этому отношусь. Всем людям, с которыми я шла по жизни, а среди них много тех, кого уже нет – мне кажется, я все сказала. Вот исправить какие-то ошибки мне бы хотелось.

Я как-то вот о чем задумалась. Зачем человек еще 40 дней находится здесь, как принято считать. Может ли он за это время что-то исправить? Его никто не видит, он не может говорить, ни на что не может повлиять. И я подумала, может эти 40 дней для того, чтобы узнать что-то. Не исправить, а узнать. Например, ты можешь узнать, что о тебе думают оставшиеся, когда тебя уже нет, когда тебя не надо бояться, стесняться. Но с этим нужно будет потом уйти. Хорошо, если о тебе говорят что-то доброе, и совсем другое, когда ты узнаешь, что никто не горюет, и жизнь продолжается без тебя. Так может стоит жить как надо с самого начала или не оглядываться. Меня внучка как-то спросила, что бы я изменила в своей жизни. Я сказала, что прожила счастливую жизнь, потому что всегда делала то, что хочу. Были ошибки, о которых я могу сожалеть. Но я поступала так, как хочу.

Автор идеи интервью Александра Чуринова