Сергей Галайчук: «Музыка для меня – это самое сложное и самое любимое»

Он считает себя «лузером небесным», и собирается назвать так свой новый альбом. Уверен, что признать себя проигравшим – не страшно, это только повод двигаться дальше. Он был участником группы «Ступени» и фронтменом «Эдвар Варпу», в последнее время выступал в составе коллективов, работающих в разных музыкальных направлениях в Украине и Европе. Он производит впечатление человека «без иголок», такого антиперсонажа для «достигаторов» и «успеховедов». С невероятной самоиронией рассказывает истории про брошенные в его адрес «помидоры» от зрителей или «экспертов». О детстве, в которое нет смысла возвращаться, своей и не своей музыке, желании быть неголодным художником и компромиссах, ради результата, а еще о работе в тату-салонах и планах освоить диджеинг в интервью с музыкантом Сергеем Галайчуком

Про гитарную интровертность, Цоя, Моррисона, Ласковый май и первый творческий «провал»

– Каким было твое детство? Что ты чаще вспоминаешь?

– Мое детство прошло в городе Верховцево.  Я знаю, что у некоторых людей лет в 25-30 начинает просыпаться такое нежное отношение к детству. У меня нет большого теплого чувства к нему. Когда приезжаю в Верховцево, мне там и грустно, и приятно, и интересно. Но почему-то нет желания перепрожить это заново. Как и все дети мы дурачились, веселились, слушали музыку.

– Какой музыкой ты увлекался?

– Моя музыка была разной. Когда мне было лет десять, папа, он тогда на севере работал, привез мне здоровенный японский магнитофон National и целую сумку кассет. Помню, там была группа Pink Floyd.  Кто-то в школе мне дал послушать Цоя. Потом мама привезла из Москвы кассеты с записями «Кино», «Аквариума», «Алисы» и других рок-групп. Тогда я уже слушал Дженис Джоплин, The Doors, Джими Хендрикса, увлекался поэзией Джима Моррисона. И даже читал Ницше в школе, потому что Моррисон увлекался этой философией.

А параллельно у нас в семье было принято записывать на «кассетник» программу «Утренняя почта». Тогда очень популярным был «Ласковый май». Мы записывали, а потом все это слушали.

– А где ты в Верховцево раздобыл Ницше?

– Уже не помню, где-то нашел. Тогда я прочитал, что у Ницше вроде как была шизофрения. И подумал: «Если мне интересен Ницше, значит ли это, что я тоже этим страдаю?». И когда я проходил медкомиссию во время допризывной подготовки в поликлинике в Верхнеднепровске, то решил задать этот вопрос психиатру. А он мне: «Кого ты читаешь? Слушай, не парься, у тебя скорее всего точно все нормально, потому что шизофреник не придет и не спросит».

– Когда ты начал играть на гитаре?

– Мне было лет 14 и у нас была дворовая компания, в которой старшие ребята играли. Для меня это было такое ощущение магии. Мы с мамой поехали в Днепр и купили мне гитару. Мама в этом смысле всегда меня поддерживала.

С тех пор, как у меня появилась гитара, я засел дома. В этом смысле я полный интроверт. После того, как научился играть, я стал писать песни и играл только их. Во двор с этим не выходил, там была какая-то другая эстетика. У меня был товарищ, с которым мы вместе записали несколько магнитных альбомов.

– А вы кому-то это показывали?

– Нет. Когда я ушел служить в армию, этот товарищ прислал мне 90-минутную кассету, где были собраны все наши песни и одна «чужая» мелодия, которую мы сыграли. Я дал послушать эту кассету ребятам, с которыми служил. Им ничего не понравилось, кроме той самой мелодии (смеется).

Про барабаны, синий спирт, боязнь упасть на сцене и «гаражные» уроки игры на гитаре

-Ты впервые вышел на сцену в Днепродзержинске. Как это произошло и что этому предшествовало?

– После службы в армии, я работал по контракту в музыкальном военном оркестре в воинской части у себя в Верховцево. Там была вакансия флейтиста. Я купил флейту, мне показали, как на ней играть. Еще я там играл на барабанах, потому что была повседневная надобность стучать в малый и большой барабаны во время каких-то построений или разводов.

– Но до оркестра ты ведь нигде музыке не учился?

– Нет. А там ничего сложного для оркестра делать не надо было.

В принципе, мне там было нормально, была возможность пить водку с утра и до вечера. Это не просто не мешало тому «творчеству», а наоборот – способствовало ему. Нам выдавали технический спирт для протирания инструментов. Его разводили и пили, а он такой мутный, синий. Те, кто пил, слепли прямо на глазах, но продолжали дальше.

Когда работал в оркестре, то приезжал домой на перерыв. И вот во время такого перерыва по радио «Микомп» я услышал, как Игорь Волошин, лидер группы «Ступени», приглашал всех на концерт в днепродзержинский театр. Помню, что я заинтересовался, понял, что это совсем рядом, и решил поехать. Приехал, нашел Игоря, показал ему свои песни, и он пригласил меня с ребятами из оркестра принять участие в фестивале, который проходил в кинотеатре «Мир».

Тогда с нами приехала большая группа поддержки из Верховцево. Вдохновленный капитаном Врунгелем, мол, как назовете, так и поплывет, я придумал название для новой группы – «Апельсин»,. Стыдно вспоминать, но у меня тогда еще не было электрогитары, была только акустическая. Кто-то дал мне гитару для выступления. В итоге, нам сказали, что мы круто выступили. Потом были концерты в Верховцево, где мы выступали вместе со «Ступенями», уже позже в рок-клубе «Торба», потом организовал группу «Эдвар Варпу».

– И какие ощущения у тебя были от этих концертов, ведь ты играл свои песни?

– Для меня это всегда стресс. Когда выхожу на сцену, думаю о каких-то других вещах – например, как бы сейчас не упасть. То есть у меня фокус внимания в другом месте и это наверняка ощущается. Иногда думаешь, чем больше выпьешь, тем меньше будешь волноваться, но зато это влияет на качество. Музыка для меня – это самое сложное и самое любимое. Из-за этого у меня много разочарований, боли. Ты делаешь что-то, а оно тебя в ответ калечит, поэтому к музыке у меня такое неоднозначное отношение до сих пор.

– Но, несмотря на все эти противоречия, ты уже 20 лет этим занимаешься?

– Я просто понимаю, что не могу этого не делать. Самое большое количество стихов я написал, когда у меня было меньше всего времени – первые полгода службы в армии. Когда просто льется и ты думаешь: это ты делаешь или оно само делается? Я не помню, чтобы у меня было ощущение большого счастья и радости от того, что я это делаю или получаю какое-то одобрение. Один раз сильно удивился, когда в городе Ровно на фестивале получил гран-при за сольное исполнение своей песни. Тогда впервые обрадовался, что меня оценили.

– А как ты стал преподавать игру на гитаре?

– Когда я работал звукооператором в Центре внешкольной работы в Днепродзержинске, то иногда мог в подсобке чего-то там поиграть на гитаре. И кто-то спросил, мол, ты там бренчишь что-то, а можешь ребенку показать? И я сказал – могу. Потом понял, что у меня получается. А я в этот период как раз заканчивал музучилище по классу вокала, и у меня уже была педпрактика.

Когда переехал в Киев, еще какое-то время этим занимался. Иногда были забавные случаи. Клиенты находили меня на сайте, где я свои услуги рекламировал. Я обычно ездил к ним на дом. И вот как-то звонит человек и просит подъехать в пригород, мол, там меня будет машина ждать и довезет до места. Я приехал, едем с водителем долго мимо каких-то гаражей. Думаю, куда я еду? Зачем? И вот заезжаем в какой-то гараж, где сидит человек с гитарой в руках, а на стене висят разные гитары, которые, я понимаю, стоят серьезных денег. И этот человек говорит, обращаясь ко мне, мол, я вот играю, но не очень понимаю, что делаю, не мог бы ты мне объяснить. Я объясняю, мне платят и отвозят назад.

И такие истории иногда случались.

Про джазовые эксперименты, авторский психоанализ и новый альбом

-Раз уж мы перешли к твоему киевскому опыту, расскажи о том, что подвигло тебя уехать в столицу и чем ты там занимался?

– Я поехал туда, чтобы профессионально заняться музыкой. Еще до поездки в Киев, я участвовал в проектах в Днепре, где играл бразильскую музыку, французский (цыганский) джаз-мануш. А в Киеве были идеологи этого стиля. Поначалу я брал уроки у джазового гитариста Сергея Овсянникова, который потом пригласил меня в свой коллектив. Мы стали выступать на разных фестивалях. И параллельно у меня были еще проекты, когда я выступал с другими коллективами в клубах, ресторанах, на корпоративах. И это была такая возможность -заниматься любимым делом, работать в окружении людей, которые всегда круче, чем ты, еще и получать за это деньги.

Попытки играть свою музыку я тоже делал неоднократно, но это все были страдания и боль.

– Ты просто принял это для себя?

– Есть такой возрастной фактор и ты понимаешь, что есть лимит сил, времени, возможностей. И я пришел к этому и согласился, что если не получается так, то нужно делать по-другому. У меня нет концертных амбиций, нет амбиций признания. По крайней мере, надводная моя часть туда не стремится. Мне достаточно, что у меня дома есть звуковая карта, компьютер и я пишу песни. Я планирую выпуск альбома. А та часть меня, которая требует больше музыки концертной, получает это, когда я играю джазовую музыку, кавер версии.

– Ты работаешь над своим первым альбомом. Как ты наконец решился?

– Мой друг одессит, который сейчас живет в Нью-Йорке и с которым мы выступали вместе, давно уже агитировал меня, мол, Сережа, давай альбом. Просто столько всего написано, но ничего до сих пор не резюмировано. А можно было бы сказать, мол, ребята, вот энергия, которая измеряется временем, она такая, послушайте. И я решил, что издам альбом. У меня будет 12 песен. Я лет 20 записываю песни и ни разу еще не издавал альбом, потому что всегда в состоянии, когда что-то не нравится.

– Название твоего альбома, думаю, будет понятно тем, кто тебя хорошо знает. Объясни для остальных.

– Первая идея, которая пришла мне в голову – «Лузер небесный». На ней я и остановился. Это отсылка к себе, как к человеку, потому что я себя так мироощущаю, немного оторванным от реальности.

– Твои песни всегда оставляют такое светлое чувство. Даже те, в которых может быть какая-то грустная линия. Значит ли это, что ты мир воспринимаешь именно таким?

– Возможно, есть вещи сложные, страшные и говорить о них лучше светлым языком, потому что говорить о темном, таким же языком – будет не интересно. Нужен контраст. Может светлое ощущение от того, что все песни о темном. А может у меня получается именно так, потому что я по-другому не умею.

– Для тебя важно, чтобы твоя аудитория понимала, о чем ты хочешь сказать?

– Есть какие-то вещи необъяснимые и потрогать их нельзя. Мне в песнях не нравится говорить о чем-то одном, как не нравится смотреть фильм с названием «Корабль плывет» и в кадре – корабль плывет. К своим текстам я очень критичен, жесток и требователен.

Есть люди, мнение которых для меня важно, которые меня поддержали. Например, артист Дмитрий Хоронько, с которым мы общаемся с 2007 года, который поверил в мое творчество, помог в то время с организацией концертов в Москве. Есть группа Billy’s Band, которые исполнили мою песню. В таких случаях ты понимаешь, что то, что ты делаешь – заслуживает внимания.

– Как ты относишься к мнению, что публика сегодня может «переварить» только упрощенный контент?

– Человек не виноват, что у него есть только на булочку с маком. Наверное, такая конъюнктура времени. Это не плохо и не хорошо – это обычно.

Мне-то особо нечего терять в этом смысле. А если брать в целом, то я не считаю, что происходит что-то плохое, что человек «мельчает». У меня нет такого ощущения. Я слушаю много молодых коллективов, которые мне нравятся и мне это все близко.

– Самый неожиданный отклик на твою песню, выступление?

– Как-то отправил свою запись на радио на программу, где знающие люди в рубрике «обсуждаем песню» что-то умное говорят. В итоге слышу, как один из обсуждающих говорит коллегам, когда моя запись закончилась: «А он вообще поет, этот человек?» (смеется).

– А почему ты рассказываешь только о неожиданных случаях со знаком «минус»? Вспомни хоть один хороший!

– Однажды мы с другом сидели на лавочке в Каменском, а мимо проезжала машина. Водитель притормозил, открыл окно, и я услышал, что там играет моя музыка. И владелец машины, обращаясь к нам, говорит фразу, смысл которой в том, что есть люди, которые просто сидят на лавочке, а есть люди, которые состоялись и слушают в машине тех, кто сидит на лавочке. И это было так смешно.

– Как ты с таким подходом к себе и своему творчеству вообще живешь?

– Это просто результат каких-то совершенных и несовершенных действий, которые ты суммируешь, и понимаешь, что скорей всего будет вот так. Смысл мне находится на сцене со своими песнями, если я там начинаю думать не о сцене, а о чем-то другом. И когда я выхожу двадцатый раз с концертом в составе группы, то это выступление ровно во столько раз лучше того, которое было в первый раз. И это происходит не от перестраивания мозгов, а от постоянного вдалбливания. Ты атрофируешь этот момент боязни и начинаешь воспринимать себя на сцене в чистом виде. А для моего авторского творчества – у мира нет такого количества попыток. Не подразумевается, что есть какая-то площадка, которая готова меня терпеть какое-то количество раз до тех пор, пока я себя не буду чувствовать комфортно. Сложно понимать это и не принимать, списывая свои слабости на какие-то «не получилось».

О тату, компромиссах, семье, которая поддерживает, но не вовлекается, и версии себя лет через десять

– Чем еще кроме музыки ты занимаешься в жизни?

– Я делаю татуировки, разрабатываю веб-дизайн сайтов. Татуировками стал заниматься, когда жил в Киеве, потом прошел обучение. Позже уже занимался этим в Одессе, потом списался с европейскими тату-салонами и поехал в Краков, Берлин, Париж, Амстердам. Это до карантина все было. Еще заметил такую штуку, что те, кто занимается музыкой – часто приходят в тату-бизнес. Я рисую какие-то скетчи, они пользуются примерно той же популярностью, как моя музыка. То есть ты понимаешь, что их могут оценить, но они какие-то чуть-чуть не туда. А это такой бизнес-пребизнес. Все должно быть рационально и должно приносить прибыль.

– Тебе часто в жизни приходится идти на какие-то компромиссы?

– Я уже столько раз это делал. То есть делал вещи, которые мне не близки. Если меня спросят, против ли я зарабатывания денег? Нет, я не против, я не за голодного художника. Поэтому компромисс это близкая мне история. Но он обязательно должен приносить результат, иначе нет смысла на него идти.

– Кто первый слушатель твоих песен?

– Я очень рад, что моя жена Лена мне не запрещает этим заниматься. Я допускаю, что в каких-то семьях, к сорокатрехлетнему мужику, который сидит и бренчит на гитаре –  могут быть вопросы. Я рад, что ко мне таких вопросов не возникает. А что касается песен, то мне иногда приходится ее просить: «Лена, пойди послушай!». А она: «Что, опять?» И это нормально, она ведь находится внутри процесса, это же все происходит рядом, поэтому, возможно, этого и не надо.

– В какие минуты жизни ты чувствуешь себя счастливым?

– Мне всегда важно видеть результат приятно проведенного времени – например, в виде песен, скетчей. Для меня счастье – это общение с семьей, когда с сыном на велике катаюсь, какие-то походы, поездки. Ну и всякие обычные стандартные радости. Всем нужны еда и солнышко.

– А есть что-то, что тебя раздражает?

– Перекрестки в обычной жизни меня раздражают. Вот только что бежал на интервью, и на перекрестке никто не хотел останавливаться и меня пропускать. А так больше ничего не раздражает.

– Есть какие-то вещи, которые ты всегда хотел попробовать сделать, но в силу разных обстоятельств у тебя «руки не доходили»?

– Я хочу заняться диджеингом. У меня всегда не хватало на это времени, невозможно сразу заниматься пятью делами. Но мне интересно понять, как это работает.

– Ты сейчас живешь в Каменском, много раз уезжал и возвращался. Какие у тебя ощущения от города?

– Всегда такое впечатление, что ты никуда не уезжал. Имеется в виду, что не уезжал отсюда, а не уезжал оттуда. Я смотрю на фасады зданий, и понимаю, что точно такие же видел в Амстердаме. Мне в Днепродзержинске комфортно, у меня тут круг общения, но все зависит от твоих задач.

– Каким ты себя видишь лет через десять?

-Таким же, только более старым. Я чувствую себя человеком молодым по своему мироощущению. Поэтому я думаю, что буду таким же, просто буду выглядеть по-другому. Буду смотреть на себя в зеркало и говорить, мол, чувак, ну хватит уже… (смеется). То есть я буду чувствовать себя так же весело и хорошо.

Автор идеи интервью Александра Чуринова